«Все заключенные были для меня одинаковы. Менялось только количество, остальное было как обычно: мне приказывали расстрелять группу, на место расстре
Война все спишет
Ей же нравилось быть Тонькой-пулеметчицей, нравилось выделяться, нравилась ее роль. Из конюшни вместе со стонами запертых в стойлах людей неслись звуки пьяных гулянок. Тонька плясала в новеньких сапогах с немцами на дощатом полу «клуба» после расстрелов. Они ее любили, и у нее было довольно всего папирос, одеколона, мыла Она была жива.
Перед первым расстрелом ей дали водки. Потом она пила сама но уже после расстрелов. Может, чтобы забыть сегодняшний день, может, чтобы дожить до завтрашнего. Ведь патронов всегда было достаточно. Говорят, в свободное от работы время она обходила стойла, смотрела на людей из любопытства. А может, от ужаса. Ни один человек не знает, что творилось у нее в душе.
Стон стоял. Людей набивали в стойла так, что нельзя было не то что лечь, даже сесть, рассказывает мне местная жительница Лидия Бузникова.
«Тонька-пулеметчица» так ее звали в той жизни.
Такой ее и запомнили и местные, оставшиеся в живых жители, и тюремщики. Молодой, красивой, в гимнастерке. И даже когда ее, постаревшую, пополневшую, в очках в тяжелой оправе, спустя сорок лет привезли в Локоть она была узнана. Следователи говорят, что опознавали ее по жестокому взгляду. И на очную ставку с ней шли как на смертную казнь.
В форме советской военнослужащей, стройная и дерзкая, нервным запоминающимся жестом поправляя рукой темные волосы, она пошла к заставе локотской тюрьмы Ее взяли на работу. За тридцать немецких марок. За тридцать немецких сребреников.
Ей было 19, и она знала, что будет жить. Что должна выжить.
Она уходила на фронт добровольцем, с сумочкой санитарки через плечо. Оборона Москвы, отступление, плен. Бежав из плена, оказалась в поселке Красный Колодец, рядом с Локтем. Она была совсем одна. И очень хотела жить. В Красном Колодце ей нечем было даже платить квартирной хозяйке. У нее был выбор. В непроходимом Брянском лесу, подступавшем к деревушке, действовали партизаны. В Локте, совсем рядом, сыто жили русские фашисты.
«Я расстреливала заключенных за тюрьмой, примерно в пятистах метрах от тюрьмы, у какой-то ямы. По команде кого-либо из начальства я или ложилась за пулемет, или становилась на колени и производила стрельбу из пулемета по обреченным, стреляла до тех пор, пока не падали все». (Протокол допроса от 8 июня 1978 г.)
В начале ХХ века в поселке Локоть (сейчас Брянская область) было имение князя Михаила Романова. Липовая аллея, «царский» яблоневый сад, посаженный в форме двуглавого орла, и известный на всю Россию конезавод. Потом князей не стало, имение сгорело, яблони распределились по участкам советских граждан. Когда пришла война, лошадей угнали, а конюшни завода стали тюрьмой. На оккупированной территории немцы в сорок первом сорок третьем годах проводили эксперимент: в руки локотского самоуправления была отдана вся власть в этой полицейской «республике» в обмен на установление фашистских порядков. Тюремным палачом работала Антонина Макарова. 19-летняя русская девушка.
За всю послевоенную историю СССР была приговорена к расстрелу единственная женщина. Женщина-палач.----------------------<cut>---------------------- стены не сохранили ни надписей, ни следов, ничего. Как и полвека, как и век назад, все так же пробивается рассеянный свет сквозь решетки на окнах, в тишине поднимается и играет в лучах пыль, мнется под ногами овес. Тихо и недвижно стоят лошади. 2003 год, осень. Шестьдесят лет назад в этих стойлах ждали смерти люди.
Душа ее не дрогнула ни разу. Ни когда казнила, ни когда шла умирать сама. Только в последний год, когда спустя десятилетия поисков вышли на ее след, она почувствовала страх. Страх не за душу за жизнь свою. За свою вторую жизнь, купленную страшной ценой.
Антонина Макарова (Парфенова): палач в юбке
Антонина Макарова (Парфенова): палач в юбке :: NoNaMe
Комментариев нет:
Отправить комментарий